Обнаружив готовность принять произведение Шпенглера в целом, в качестве своего рода мифа, русские мыслители признали в его «интуиции» близкий российской ментальности духовный потенциал, способный снять или хотя бы смягчить некое философское и мировоззренческое противостояние, десятилетиями существовавшее между двумя «метафизическими народами».

«Сумерки Европы — вот чувство, от которого нельзя отделаться», — писал Н. А. Бердяев в 1918 году. Спустя четыре года в статье «Предсмертные мысли Фауста», явившейся непосредственным откликом на «Закат Европы», он развил обозначенную самим Шпенглером идею о связи его труда с мировоззрением Гёте.

Ощущение гётевского «импульса», охотно воспринятого русскими «шпенглеристами» в пророчестве о гибели западноевропейской, по определению автора, фаустовской культуры, лишь на первый взгляд может показаться надуманным или обманчивым. И дело здесь не только в прямых указаниях Шпенглера на Гёте, и даже не в гениальности Гёте как феномене, закономерно вобравшем в себя всю противоречивость бытия.

Сам мировоззренческий принцип, ставший одним из важнейших новаторств автора «Заката Европы», удивительным образом совпал с сутью размышлений его русских критиков над определением гениальности Гёте.