Полемика о Шпенглере постепенно превращалась в факт собственно русской духовной и идеологической жизни. Проблемы, обсуждаемые «парламентом», говорят сами за себя: «Вехисты о Шпенглере» (Грасис); «Освальд Шпенглер и его критики» (Базаров); «Контуженный разум» (Бобров). То же можно сказать и о более идеологически окрашенных критических выступлениях в первых номерах журнала «Под знаменем марксизма» за 1922 год: «Гибель Европы или торжество империализма?» (А.

Деборин) и «Наши российские шпенглеристы» (В. Ваганян).

Для этого существовала и объективная причина: Бердяев, Степун, Бук- шпан и Франк принадлежали к первопроходцам, читавшим Шпенглера в оригинале — в немецких изданиях, вышедших в Мюнхене в 1920 году, на что и была сделана соответствующая ссылка в предисловии к сборнику. Это обстоятельство особо подчеркнул переводчик Шпенглера П. Попов в своем вступительном слове к переведенной им брошюре «Пессимизм ли это?».

В связи с отсутствием полного русского перевода «Заката Европы» — утверждал он, «большинство русской публики судит о взглядах Шпенглера по изложению четырех авторов».

Но здесь была важна и другая, субъективная предпосылка: сама идея заката Европы для русской мысли традиционно несла в себе множество самых противоречивых мировоззренческих и идеологических значений, связанных со сложным отношением к Западу. Вольно или невольно Шпенглер затронул одну из самых чувствительных струн русской души, тайно мечтавшей, как писал Мандельштам, о «прекращении истории в западном значении слова».