Полный разрыв нравственного смысла и аналитической метафизики любви весьма затруднителен, как затруднителен синтез античного неоплатоновского Эроса и средневековой христианской идеи caritas, основанной на жалости и сострадании.

Однако сама попытка противопоставить два направления русской мысли: нравственно-философское (Вл. Соловьев, Б. Вышеславцев, JI.

Карсавин, 3. Гиппиус и др.) и ортодоксально-богословское (П. Флоренский, С. Булгаков, И. Ильин и др.) как идею неоплатоновского Эроса и христианского сострадания, вновь обнаруживает полемические токи «метафизики» и «смысла» любви, идущие от Шопенгауэра и Соловьева.

Ведь в мировоззрении последователей Соловьева защита индивидуальности, личная любовь уживаются с «просветленной чувственностью» — с «новой христианской влюбленностью» (ср. 3. Гиппиус и Д. Мережковский), в то время как в сознании их оппонентов сострадание и жалость оказываются в основе христианской этики, семьи и брака.

В сочинении «Жизненная драма Платона» (1898) Соловьев утверждал, что вступая в брак, человек «бракует» свою животность, «берет норму разума». Именно с этим связывалась философом идея андрогинизма,

«духовной телесности», а в перспективе — богочеловечества. В земной жизни, однако, он склонен был сравнивать брачный венец с венцом терновым, а единение мужчины и женщины в браке считал подвигом и даже «мученичеством»