Русское восприятие фаустовского импульса в начале XX века, безусловно, не могло полностью абстрагироваться от подобных ассоциаций, однако его основу все-таки определяла общемировоззренческая тенденция, которую можно определить как гамлетовскую. «Я  выбираю не Деяние, а слово», — напишет М. Волошин в 1909 году и далее пояснит свою мысль весьма примечательным образом: «Я слишком много думал, чтобы унизиться до действия».

Гамлетовскую природу русского фаустизма особенно глубоко почувствовал еще И. Тургенев, который в своем знаменитом эссе «Гамлет и Дон Кихот» (1860) (характерна описка Л. Толстого, его читавшего: «Фауст и Дон Кихот»!) обозначил внутреннюю направленность этих двух личностных сверхтипов, исходя из терминологии немецкой идеалистической философии: как центростремительное (zentripetal) и центробежное (zentrifugal). Гамлетовская натура олицетворяла собой, по Тургеневу, эгоизм, рефлексию, безверие и бездействие, в то время как донкихотское начало служило воплощением альтруизма, веры, деятельного отношения к жизни, способности к самопожертвованию.

Неизменно одобряя на словах людей донкихотского типа, восхищаясь ими, Тургенев тем не менее ощущал в себе гамлетовскую (фаустовскую) сущность и втайне дорожил ею.