Рядом с каждым из них — свой «Мефистофель», побуждающий к действию: в первом случае — Штольц (наполовину немец, что вряд ли можно считать случайностью, как впрочем, и его говорящую фамилию — Гордость); во втором — Михалевич (из последних, уже довольно жалких приверженцев немецкого идеализма и романтизма). И каковы бы ни были субъективные авторские замыслы и отдельные критические отзывы, остается несомненным, что русскому человеку всегда были милее «стоящий беспредельной любви» (А. Дружинин) почти богоподобный в своем царственном безделии Обломов и «природный, мощный» (Ап. Григорьев), но одновременно мягкий, неторопливо ищущий свою веру Лаврецкий.

Во всяком случае, они явно предпочтительнее, нежели их вечно суетящиеся в мирских делах или высокопарно призывающие к борьбе за высокие идеалы оппоненты. С этой точки зрения, превращение фаустовского «высокого стремления» в работу по осушению болот, а самого Фауста в «канализатора», воспринималось русской мыслью с заметным разочарованием и, что характерно, связывалось с влиянием дьявола. Н. Бердяев в статье «Предсмертные мысли Фауста», явившейся откликом на книгу О. Шпенглера «Закат Европы», подчеркивал особую роль союза с Мефистофелем

в «угасании» фаустовской души, которая, по его мнению, была постепенно «изъедена» мефистофелевским началом, и ее «бесконечные стремления» иссякли «в осушении болот материальном устроении земли и материальном господстве над миром.