Утверждая это, Лена Силард приводит слова орфического гимна, передающего вопрос Зевса, обращенный к Ночи: «Как мне сделать, чтобы все вещи были едины и раздельны?» (Вспомним знаменитое гётевское стихотворение «Ginkgo Biloba», описывающее раздвоенный лист экзотического дерева гинкго и одновременно передающее самоощущение поэта. «1st es Ein lebendig Wesen? / Das sich in sich selbst getrennt? [.] Fiihlst du nicht an meinen Liedern, / Dafi ich Eins und doppelt bin?»)

He только Гёте, но и Вяч. Иванов еще задолго до своего реального переезда в Рим, находился «в дороге» к нему, в частности, когда писал в 1912 году, что «итальянская поездка нужна была Гёте лишь для завершительной ясности и последней проверки живущего в душе образа действительностью».

Выдержит ли этот образ «проверку действительностью»? — вот вопрос, который, видимо, беспокоил и Гёте, и русского «гётеанца» Иванова, несмотря на то что первый был полон сил и перед ним была долгая жизнь, а второй близился к закату своих дней.

Гёте испытал в Риме неведомое ему до тех пор счастье, подъем жизненных сил. Иванов же, напротив, чувствовал успокоение человека, обретшего в конце жизни свой Дом.

В «Римском дневнике» и в «Римских сонетах» Иванова отразились его размышления о России и христианском мире, в котором именно Рим казался «моделью истинно национального самоопределения».