Этот смутный намек Шпенглера на будущность России нашел отклик у Н. Бердяева, который чувствовал в феномене России скрытую тайну, связанную с ее вели

ким предназначением и с неминуемым кризисом европейской культуры.

Деяния Фауста второй части гётевской трагедии, героя цивилизации, воспринимались русскими читателями «Заката Европы», как правило, с заметным разочарованием: работа «по осушению болот» ассоциировалась с умиранием, как с вырождением истинно фаустовского духовного начала, с потерей его высокого предназначения (Бердяев. 68). И это соответствовало не только традиции русской мысли в ее отрицании «эгалитарного прогресса» и «серого рабочего человека» (К.

Леонтьев), а также непосредственно гётевскому изображению старого ослепшего Фауста, принимавшего стук лопат, рывших ему могилу, за шум великой стройки. Это отвечало самому духу книги Шпенглера, противопоставившего культуру и цивилизацию как «живое тело душевности и его мумию», как высокое деяние (Tat) и работу (Arbeit)

Важно, что «внутреннее безразличие», свойственное добросовестному, но не вдохновленному высокой целью исполнению работы, он связал с «моралью здравого смысла», которую назвал «плебейской» (там же).