«Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма», — писал Соловьев,

но и критикуемый им Шопенгауэр считал, что спасение индивидуальности — в подавлении эгоизма (в его толковании — воли), которое становится возможным благодаря духовной любви (состраданию). Но здесь выходило на сцену иное понимание Соловьевым сути и роли сострадания, и спор возобновлялся.

Вероятно, все это может объясняться не столько «бессвязностью» мыслей философов-«оппонентов», сколько их зачастую парадоксальной полемической близостью. В известной мере можно даже утверждать, что свой «смысл любви» Соловьев нашел в критическом осмыслении ее «метафизики» у Шопенгауэра.

И кажущееся на первый взгляд неожиданным схождение столь разных мировоззренческих принципов стало возможным для Соловьева именно на «территории» металюбви, существующей в измерении грядущего «третьего христианства» и в предвосхищении «третьего пола», в котором русские символисты видели снятие дуализма духа и плоти.