Федор Степун охарактеризовал влияние Гёте в качестве очень глубоко пережитого Шпенглером воздействия.

Уже сама способность к переживанию мысли импонировала русским философам как связанная с российской тенденцией к личной и личностной оценке тех или иных систем и теорий. По всей видимости, именно поэтому русская мысль угадала в Шпенглере человека необычайно страстного, пусть проповедующего спокойное подчинение исторической необходимости, которую он не всегда удачно выводил из гётевского понимания абсолютной целесообразности самой природы, но, как подобает настоящему романтику, внутренне противился такому подчинению.

А в этом случае само появление пророчества о закате Европы свидетельствовало не столько о гибели, сколько о «торжестве творческой воли», а сам Шпенглер представал уже в качестве человека старой европейской культуры — умирающего Фауста.

Ассоциация, возникшая у Бердяева относительно личности самого автора «Заката Европы», акцентирует не только очередной аспект своеобразного гётеанства Шпенглера, но и важнейший принцип его морфологии культуры в целом.