Тенденция русской мысли к отождествлению кантовских категорий Verstand (логический разум) и Vernunft (рассудок), по наблюдению историка русской философии В. Зеньковского, предполагала противопоставление «рассудочному разуму» — Логоса, или «всецелого разума», во многом идентичного вере. Само пренебрежение Логосом, словом, мыслью сердечной воспринималось в православной России как начало связи с чертом. «Германия пошла за Фаустом, Россия — за Гретхен, — писал С. Соловьев в книге «Гёте и христианство». — Правда Фауста никогда не будет правдой Гретхен»1. Борьба против рационализма, «сросшегося» с цивилизацией, губящей культуру, даже отождествлялась с борьбой за Россию, как за Логос.

Это была и борьба против дьявольского (мефистофельского) начала, которое воплощало в себе, с такой точки зрения, не только цинизм отвлеченного разума, но и мещанство, пошлость практического жизнеустройства.

Оценка фаустовского импульса осуществлялась, таким образом, с нравственных позиций, не допускавших чистоты умственного эксперимента.

«Немецкий Фауст гносеологичен, а русский этичен, он страдает измученной совестью», — утверждал С. Булгаков.