Шпенглер, изрекший — «цифры убивают», словно еще раз продемонстрировал верность гётевскому методу — попал в «сердце самого явления», в данном случае — русского феномена «подпольного» сознания, воспринявшего, по Достоевскому, «формулу» как «начало смерти». По мнению Шпенглера, каждый истинно русский человек по своей глубинной душевной сути — Достоевский.

Он живет в метафизическом измерении, обладает всечеловеческой сущностью и находится под магической властью «третьего христианства», незнакомого фаустовской душе.

Вслед за хорошо известным в Германии Д. Мережковским, который в книге «Лев Толстой и Достоевский» (1902) противопоставил Толстого («ясновидца плоти») и Достоевского («ясновидца духа»)54, Шпенглер развел их как социалиста и святого, олицетворявших соответственно прошлую и грядущую Россию. Таким образом, Толстой как «социалист» оказался, хотя бы формально, но в одной когорте с «социалистом» Фаустом из второй части гётевской трагедии, то есть в сфере жизнеустройства и цивилизации; в то время как в духовном феномене Достоевского, а значит в самой русской «перводушевности», угадывался потенциал для рождения новой культуры.