Вместе с тем учение Соловьева о «Положительном Всеединстве» не было искусственной эклектичной системой.

«То был живой органический синтез, изумительный по своей творческой оригинальности и стройности, парадоксальный по самой широте своего замысла и проникнутый глубокой истинной поэзией.» — писал С. Трубецкой23. Такое мировоззрение, несмотря на более системный характер, нежели это обычно было свойственно русской мысли, не могло быть свободным от противоречий.

И весьма характерно, что эти противоречия наиболее ярко проявились в критике «последнего» западного философа.

Отмечая, например, что в учении Шопенгауэра из чувства стыда развиваются правила аскетизма, Соловьев увидел в этом один из многих примеров «бессвязности мышления знаменитого писателя». Однако сам Соловьев, провозгласивший: «Я стыжусь, следовательно, существую» и придававший огромное значение чувству полового стыда, которое отличало человека от «низшей природы», заявил в своем трактате «Оправдание добра»: «Половое воздержание есть не только аскетическое, но вместе с тем и альтруистическое и религиозное требование» и пошел дальше Шопенгауэра в жестких требованиях к человеку.

И таких примеров более чем достаточно.