Далее сцена завершается весьма симптоматичным образом. Упоминание «истеричности» русских приводит в бешенство собеседницу Фридриха. «Вы в своем уме? — спрашивает немец. — Не знаю, — отвечает «русская». Возбужденная ссорой, женщина становится еще ярче и привлекательней; Фридрих старается подавить в себе «чувство сострадания», которое, как он хорошо знает из Шопенгауэра, ведет к любви, но все-таки теряет власть над собой как раз в тот момент, когда «суровость и

ненависть, написанные на ее лице, уступили место безграничной покорности» (там же).

Происшедшее с героями подобно молнии, почти ирреально — это мгновенное соитие и отторжение — более духовное, чем плотское. Эпизод с эмигранткой явно выходит за пределы темы любви и плотской страсти, обозначенной сюжетной линией отношений с танцовщицей Ингигерд, и более соотносится с иной сферой существования — с подсознательной жизнью духа.

Недаром Фридрих как будто и не может вспомнить с определенностью, было ли вообще плотское соитие, ибо не это явилось главным.