По всей видимости, свою роль играло и давнее увлечение Соловьева идеями Н. Федорова о воскрешении умерших отцов для жизни вечной как главной задаче живущих поколений. Впрочем, и здесь Соловьева более занимало метафизическое и нравственное содержание этой «высшей задачи человечества», нежели естественнонаучные пути ее осуществления.

При всем неприятии Соловьевым шопенгауэровского принципа индивидуализации и его православном стремлении «жить жизнью целого», в неделимости мира на я и не-я, «роковая антиномия» между личностью и природой сохранялась. Возможно, что немецкий и русский философы подспудно связывали ощущение постыдности и даже безнравственности половой любви с первородным грехом.

Более того, Шопенгауэр, например, считал отношение к первородному греху наиболее существенным различием между христианством и восточными религиями.

Но несомненно и другое: Соловьев, вовсе не разделявший увлечения восточными религиями и полагавшийся на пути искупления и духовного совершенствования на гениев, призванных «всех и каждого остерегать от  процесса дурной бесконечности», невольно, но вполне закономерно

возвращался к. Шопенгауэру.