В Германии «мифологические» размышления о Толстом и Достоевском обернулись рождением двуликого немецкого мифа о феномене Russentum как таковом — о «русской идее». Подчиняясь законам мифологического мышления, Шпенглер наиболее органично развил одну из бинарных оппозиций новой философии начала XX века: Россия — Запад в качестве «гностически точного», символического противопоставления Достоевского и Толстого.

Вместе с тем именно бинарность этой оппозиции обеспечивала определенную, более мифологическую, нежели логическую цельность русского феномена. Здесь Шпенглер соприкоснулся не только с традицией немецкого мистицизма и романтизма, пантеизмом Гёте и гегелевской феноменологией духа, но и с русской религиозно-философской идеей всеединства.

Даже противопоставив Толстого и Достоевского как прошлую и будущую Россию, автор «Заката Европы» сразу заметил: «Начало и конец смыкаются» (Anfang und Ende stossen sich zusammen. Смыкалось и «кольцо» между Христом и Лениным — политически конкретизировал мысль Шпенглера один из его немецких современников.

В России свершалась та «религиозно-социальная революция», которую Г. Гауптман, вслед за Д. Мережковским, считал осуществлением «русского синтеза»80.