В поисках выхода из этого духовного кризиса Иванов указал Гершензону на «Гётево условие»: «сначала умри», а затем возродись, даже если ценой должна стать

«огненная смерть в духе». Нельзя не заметить, что Иванов сближается здесь не только с Гёте, но и с выразительной образностью немецкого мистицизма, в особенности Я. Бёме.

Впрочем, сам Иванов признал, что «скомпрометировал» себя в этой переписке «мистицизмом».

Вместе с тем для Иванова культура — это подвижная «система тончайших принуждений», «лестница Эроса». Характерно, что он видел в культуре, с одной стороны, «сокровенное движение, влекущее нас к первоистокам жизни» (сравним миф о Гёте XX века, в том числе и в интерпретации О. Шпенглера), но с другой — связывал ее с верой в Бога. «Жизнь в культуре» казалась ему относительной по сравнению с «жизнью в Боге», поэтому она неизбежно должна была некою частью вырастать из нее наружу, на волю».

Вероятно, именно в этом пункте расходятся дионисийские стремления Иванова и Гауптмана, который, кстати, был резко настроен против Шпенглера.