В «Римских сонетах» он соотносит себя с Энеем, который спасся из рушившейся Трои — России. Это тоже был «побег», но побег, спасший не только физическую, но и духовную жизнь.

В 1926 году Иванов принял в Риме католичество.

На своем пути в Рим Иванов то и дело «встречался» и «расходился» со многими немецкими поэтами и мыслителями. Впрочем, ивановское восприятие их творений обычно сглаживало противоречия, которые мешали видеть в них своих предшественников непременно «цельными и едиными».

Так, ивановские переводы из Новалиса изобиловали более философскими, нежели стилистическими расхождениями, а образ Гёте у Иванова, как отметил еще Г. Адамович, был «пропущен через многие новейшие призмы».

По свидетельству сына Иванова, Дмитрия Вячеславовича, поэт лучше других иностранных языков знал немецкий и не только любил писать на нем прозу и стихи, но «чувствовал себя как-то по-братски связанным со многими немецкими поэтами, в первую очередь с Новалисом»5. Что касается Гёте, то с ним у Иванова существовало и некое личностное созвучие, которое даже бросалось в глаза современникам. «Человек гётевского склада», «Фауст нашего века», «славянский Гёте» — говорили о нем.