В ее контексте две «интуиции» Гёте явно сталкиваются; Гёте у Шпенглера как бы оказывается в плену декаданса — «главной темы» Ницше, второго из названных самим автором «Заката Европы» его предшественников. Вопреки первоначальным намерениям Шпенглера, Гёте у него очутился, говоря фигурально, на «закате» Европы, а «вечный в Господе покой», царящий в гётевской природе, обернулся покоем сознательного умирания.

«История не переносит того равнодушно справедливого к себе отношения, которое не оскорбляет природы; потому она и отомстила Шпенглеру тем, что обязала его к глубоко минорной транскрипции светоносного гё- теанства», — проницательно заметил Федор Степун).

Но если Т. Манн, как уже упоминалось, увидел в Шпенглере только самодовольного и равнодушного сноба, без всяких оснований назвавшего своими предшественниками Гёте и Ницше, то русская критика почувствовала в авторе «Заката Европы» человека, одаренного талантом, переживать все свои мысли как откровения и передавать это чувство

читателю3.