Характерно, что власть этого «нового» черта, подчиняя себе биологические и материальные стороны жизни человека, в конце концов распространяется и на его душу: «метафизика умственного здравого смысла» сочетается, по Мережковскому, с «религией умеренной мещанской сытости».

Несмотря на самые неожиданные и разнообразные преломления темы Фауста, амбивалентность, или двойственность фаустовского импульса в русской мысли, объединяющей, условно говоря, пушкинское и гётевское начала, ощущается постоянно. Первое связано с явлением душевной опустошенности и скуки как следствием попыток рационального, рассудочного постижения мира, с предвосхищением русского феномена двойничества, соблазна сверхчеловеческого призвания и одновременно необходимости его нравственной оценки. Второе, непосредственно гётевское, обозначается

в первую очередь проблемой Деяния в его противопоставлении Логосу. Сама мысль о деянии, деятельности, личном поступке в русском восприятии начала XX века часто ассоциировалась с именем Гёте.

Ведь именно в гётевском «Фаусте» прозвучало утверждение если не святости, то, во всяком случае, права на спасение души человека, который «вечно трудится, стремясь» (wer immer strebend sich bemuht, den konnen wir erlosen).