Вопрос о Боге тесно связан у Иванова не только с Гёте, но и с Ницше, который «вернул миру Диониса», но сам же «отступился» от него. И хотя Иванов утверждал, что Гёте так же боялся Диониса как всего безмерного, он не мог не добавить: Гёте «берег запас своих дионисийских сил от жизни для мгновений высшего духовного созерцания».

Позднее Иванов, уже совсем в духе XX века, подчеркнет, что Гёте прозревает «шевелящийся хаос» бытия и потому «чтет маску как аполлонийскую завесу божественной пощады». Косвенным подтверждением правоты Иванова служит противоречивое восприятие Гёте Римского карнавала, привлекавшего естественной

мощной энергетикой самой жизни и одновременно пугающего ощущением воцаряющегося хаоса.

Вяч. Иванов предостерегал от того, чтобы его Дионис воспринимался как новый Христос, но вместе с тем тенденция к этому явно чувствовалась в его творчестве.

Не случайно именно этот вопрос остро дискутировался еще при его жизни, да и теперь остается одним из наиболее актуальных. «Он сближает его (Диониса. — Г.Т.) с христианством и усматривает ряд замечательных точек совпадения», — писал В. Брюсов в отзыве о лекциях, прочитанных Ивановым в Русской высшей школе Парижа. Н. Бердяев, объявивший себя «решительным врагом» «безнадежного язычника» Иванова, в письме к нему от 30 января 1915 года заявил: «Вашей природе чужда Христова трагедия, и Вы всегда хотели переделать ее на языческий лад, видели в ней лишь трансформацию эллинского диониссизма.