И в этом было больше обстоятельств, соединяющих их, нежели разъединяющих.

«Все творчески новое родится в Европе из соединения христианского начала с началом эллинским, которые, сочетаясь, творят форму-энергию, непрерывно образующую и преобразующую родовой субстрат варварской (кельто-германо-славянской) души», — писал Вяч. Иванов37, имея в виду, в первую очередь, конечно Гёте, но удивительным образом затронув одну из важнейших творческих струн Толстого.

Чувство артистизма и пластичности, обострившееся у Толстого под воздействием итальянских впечатлений, со временем настолько усилилось, что стало одним из определяющих и в его литературном творчестве. В 1860 году он писал из Парижа: «Временами для меня истинное наслаждение — переводить Шенье, наслаждение физическое и пластическое, наслаждение формой, позволяющее отдаваться исключительно музыке

стиха, как если бы я отправился смотреть Венеру Милосскую или же как будто я слушаю „Орфея“ Глюка.»

Сам Толстой нередко позволял себе неточные рифмы, уподобляя их «смелым мазкам венецианской школы»; исключительная музыкальность его поэзии привлекла многих композиторов, среди которых были М.П. Мусоргский, Н.А. Римский-Корсаков, А.Г.

Рубинштейн, П.И. Чайковский и многие другие.

Однако собственные произведения Толстой сравнительно редко переводил на иностранные языки, по преимуществу на немецкий. Особенно редко те из них, которые имели для него более лирическое, нежели «сценическое» значение.