Здесь уместно вспомнить о характеристике, данной Гауптману Т. Манном, который отмечал в его душе «мифологическое сплетение. распятого на кресте и Диониса, гефсиманского страстотерпца и языческого жреца, подбирающего в сакральном танце свое платье».

Эта встреча, как продолжающийся внешний и внутренний конфликт «обезбоженной» эпохи, во многом объясняет и «встречу» немецкой и русской «Атлантид». Ведь Атлантида ассоциировалась Мережковским по преимуществу с ветхозаветным (допотопным) раем — творением Бога, в то время как Атлантида Гауптмана — это, главным образом, создание Человека, его «золотой век». «Полузверское, полубожеское слияние с природой», отмеченное Мережковским в мире Толстого, обозначало, согласно Достоевскому и В. Соловьеву, два пути: к Зверочеловечеству или к Богочеловечеству.

Но, обнаружив у Толстого неравновесие между преобладающей бессознательной и сознательной жизнями, Мережковский сделал важное за

мечание: у Гёте, например, даже более сильное развитие сознательного начала не нарушило бы гармонии в целом. Гауптман (как почитатель и, в известной мере, последователь Гёте) в своей «Атлантиде» попытался продемонстрировать на примере судьбы главного героя необходимость сохранения подобной гармонии и, более того, — восстановления в своих правах «трезвого сознания», позиции которого поколеблены столкновением с хаосом.