«Для нас, русских, явление Гёте особенно значительно  нет-нет, да подумаем: не отправить ли всю европейскую цивилизацию к черту и не начать ли сызнова, по-мужицки, по-дурацки, по-божески? [.] Вот от этого-то русского яда лучшее противоядие — Гёте. А мы, не трудящиеся, не стремящиеся, чем спасемся? Праздностью, неделанием, обломовщиной?

Бездельники — безбожники, сколько бы ни говорили о Боге. Вот страшный и спасительный урок, который дает нам Гёте», — писал Мережковский в 1915 году.

Несомненно, что в качестве «русского яда», противоядием которому, по Мережковскому, является Гёте, здесь выступает феномен, обозначенный Достоевским как «подпольное сознание».

Н. Бердяев в своей статье «Откровение о человеке в творчестве Достоевского» (1918), увидел в таком человеке «потребность в произволе, в свободе безмерной», которая не исключает в любой момент появления «джентльмена с ретроградной и насмешливой физиономией», желающего «столкнуть  всё это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтобы все эти логарифмы отправить к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!»