«Западный дух, если влюбится в стихийность, непременно станет по ту сторону добра и зла», — остро подметил Б. Вышеславцев, размышляя о Достоевском и Ницше.

В испытании человеческого духа внутренним беспокойством, связанным со свободой иррациональности, через которую, как писал С. Франк, человек приходит к действительному «осуществлению самого себя  во всей иррациональности и бессмысленности»60, Шпенглер видел необузданность и бесцельность русской воли. По его мнению, воля, в отличие от европейской свободы, являясь свободой не для чего-либо, а от всяких ограничений, означала, в первую очередь, отказ от деяния — главного фаустовского стремления.

Таким образом, шпенглеровское понятие Russentum существовало, по преимуществу, в качестве своего рода противовеса фаустовскому феномену, призванному символизировать собирательный тип европейской, и в первую очередь немецкой культуры.

По Шпенглеру, они противоположны как вертикаль и горизонталь: «равнинное братство» русских и «вертикальное восхождение» фаустовского Я взгляд, направленный в пространство, к горизонту и устремленный вверх, к звездам; объемные круглые купола православных церквей и высокие острые шпили католических соборов.