И если в этом он пошел, может быть, слишком далеко, то это — совершенно второстепенный вопрос по сравнению с окончательным результатом его критики: никогда не было такого христианства, которое, возникнув из иудейства в готовом и законченном виде, завоевало весь мир своим прочно установившимся вероучением и нравоучением. Христианство не было навязано греко-римскому миру, а, напротив, в виде мировой религии оно было доподлинным продуктом самого этого мира.

Бауэр полагал, что таким образом он опрокинул последний барьер, закрывавший доступ к светской, действительной истории. Но при всей остроте своей критики он оставался в плену гегелевской философии, которая выводила не идеи из действительности, а действительность из идей, не понятия из вещей, а вещи из понятий. Бруно Бауэр воображал, что своей чистой критикой он может произвести расчистку, как в религиозной, так и в политико-социальной области, в которой он как раз, поэтому никогда не мог ориентироваться.

Если Штраус всегда оставался наполовину филистером, который обрушивался не только на пролетарскую революцию, но вел борьбу и против буржуазной революции, то Бруно Бауэр, хотя его никогда не захватывал ново-германский имперский патриотизм, в своих политико-социальных блужданиях дошел даже до объятий «Крестовой Газеты» («Kreuzzeitung» — орган крайних реакционеров).