Компромисс между тем, что было еще возможно и что уже не было возможно для бюрократически-феодальной контрреволюции, создавался среди сильных трений в ее собственных недрах. Настоящие деревенские юнкера, взор которых не проникал за ограду их усадьбы, упрямые, как быки, хотели возврата к домартовскому положению; напротив, бюрократия, употребляя старинную поговорку, вместе с должностью получила достаточно ума для того, чтобы уразуметь реальные возможности, при которых только и могло существовать прусское государство в половине девятнадцатого столетия. Однако ни одно из двух реакционных течений не добилось победы над другим, и между ними восстановилось доброе согласие, когда психическая болезнь короля стала угрожать общим корням их власти.

Контрреволюция совершенно разошлась с престолонаследником, принцем Прусским,— не потому, что «принц-картечь», как его называли со времени кровавого подавления баденско-пфальцского восстания, в какой бы то ни было мере возмущался ее прегрешениями перед народом, а потому, что он не прощал ей унижения в Ольмюце, благодаря которому ее надули при расплате за палаческую работу, выполненную над революцией. С того времени она обвиняла принца в «либерализме» и досаждала ему мелкими булавочными уколами, при чем не останавливалась перед его частной жизнью.