Таким образом, Фихте сумел поднять на историческую высоту этику, зараженную у Канта теологией. Учению о зле, лежащем в корне человеческой природы, он придал боевой оборот: люди тем хуже, чем выше их сословие. И в то время как Кант, по завоевании Кенигсберга русскими варварами, ходатайствовал перед царицей о повышении, Фихте, когда наследник французской революции начал командовать в Берлине, в пламенных «Речах к германской нации» призывал ее воспрянуть из своего умственного и морального разложения.

Кант очень скоро отрекся от своего ученика, после чего Фихте нападал на своего учителя, как на «голову в три четверти», которая, начав, не знает, что делать дальше. В такой же резкой противоположности стоял Фихте к топ односторонне-эстетической культуре, которую хотели развивать Гёте и Шиллер. Шиллер обрушивался на «чуждого эстетике» Фихте и высмеивал в нем «обновителя мира», но в ответ на это Фихте в своих «Речах к германской нации» ставил вопрос: что же такое представляет литература народа, лишенного политической самостоятельности? К чему иному может стремиться умный писатель, как не к тому, чтобы вмешаться в общественную жизнь, чтобы всю ее воссоздать по своему образу?

Если он не хочет так делать, все его речи — пустые звуки на потеху праздных ушей.

В виду этого представляет полную бессмыслицу, когда буржуазные историки говорят об идеализме Фихте и Шиллера.