Либкнехт воспользовался первым же благоприятным случаем для того, чтобы заявить, что история перешагнет через созданный насилием Северогерманский союз, знаменующий просто раздел, ослабление и порабощение Германии, что она перешагнет через северогерманский рейхстаг, представляющий просто фиговый листок абсолютизма. На это Швейцер ответил, что хотя он согласен с Либкнехтом в оппозиции внутреннему состоянию Северогерманского союза, но не согласен с ним в стремлении разрушить этот союз. И на этот раз Швейцер сделал промах в форме, заявив, что он не будет порочить тех свойств Пруссии, которые в 1866 году получили признание со стороны изумленного враждебного мира. Но не в меньшее преувеличение впал и Либкнехт, когда он сказал, что, кто признает дело, созданное политикой крови и железа, тот широкой, непроходимой пропастью отделяется от социал-демократии. Швейцер не закрывал глаз на реакционный характер политики крови и железа.

Он неустанно внушал рабочим, что борьба за свободу теперь более необходима, чем когда-либо раньше. Он говорил только одно: что рабочему классу приходится считаться с опруссачением Германии, как с историческим фактом, которого уже нельзя аннулировать, раз оказалось, что у буржуазии нет воли, а у пролетариата нет силы, необходимой для революционного противодействия.